Василий Шукшин Петька Краснов рассказывает Родные Петьки Краснова собрались послушать, как он ездил на юг лечить радикулит. Петька вернулся как раз в субботу, пропарился в родной бане, выпил "законную" и стал рассказывать. Он, вообще, рассказывать не умеет - торопится всегда, перескакивает с пятого на десятое и вдобавок шепелявит (букву "ш" толкает куда-то в передние зубы, получается не то "с", не то "з" - что-то среднее). А тут еще он волнуется, ему охота рассказать поярче, побольше - не так уж часто его слушают, да еще сразу столько людей. И всем, он понимает, интересно. - Народу-у, мля!.. - у него какая-то дурацкая привычка: чуть ли не после каждого слова приговаривать "мля". К этому привыкли, не обращают внимания. - Идёс, мля, по пляжу - тут баба голая, там голая - валяются. Идее, переступаес через них... - Петька выговаривает: "переступас". - Совсем, что ли, голые? - Зачем? Есть эти, как их?.. купальники. Но это ж так - фиксия. - А ты как? Одетый? - Зачем? Я сперва в трусах ходил, потом мне там один посоветовал купить плавки. Ну, я стал, как все. Так они что делают, мля: по улице и то ходют вот в таких вот станисках - сортики. Ну, идёс, ну - смотрис же. Неловко, вообсе-то... - Ну да: другая по харе даст. - Мне там один посоветовал: ты, говорит, купи темные очки - ни черта, говорит, не разберес, куда смотрис. - Как это? - А вот они! На, надень! Ну, надень! - Ну... Надел. - Смотри вон на Зойку - баску не поворачивай! Ниже! Смотрис? - Ну. - Заметно, куда он смотрит? - Нет, правда. Во!.. - Заходис вечером в ресторан, берес саслык, а тут наяривают, мля, тут наяривают!.. Он поет, а тут танцуют. Ну, танцуют, я те скажу!.. Сердце заходится, сто только выделывают! Так поглядис - вроде совестно, а потом подумаес: нет, красиво! Если уж им не совестно, чего мне-то совестно? Атомный век, мля, - должна быть скорость. Нет, красиво. Там один стоял: бесстыдники, говорит. Ну, его тут же побрили: не нравится - не смотри! Иди спать! А один раз как дали "Очи черные", у меня на глазах слезы навернулись. Такое оссюсение: полезь на меня пять человек - не страсно. Чуть не заплакал, мля. А полезли куда-то на гору, я чуть не на карачках дополз, мля, ну - красота! Море!.. Пароходы... И, главное, на каждом пароходе своя музыка. Такое оссюсение: все море поет, мля. Спускаемся - опять в ресторан... - Так это ж сколько денег просадить можно?! Если тут ресторан, там - ресторан... - Там рестораны на каждом сагу. Дорого, конесно. Мне там один говорит: первый и последний раз. Нет, можно без ресторанов, там пельменные на каждом сагу. - Пельмени?! - Пельмени. Пожалуйста. Три порции - вот так хватает. - То-то ты полторы сотни уханькал - по ресторанам-то. - Десевле нельзя. Но сто я вам скажу: нигде ни одного грубого слова! Стобы матерное слово - боже упаси! Только суточки, суточки... Все смеются, сутят. Смеются, прямо сердце радуется. И пьяных нету. Так, идес - видис: врезамсы, паразит! По глазам видно. Но - не сатается. Но вот хохма была! Посли домик Чехова смотреть, ну, надели какие-то тряпосные стуковины на ноги - стоб пол не портить. Ну, сагаем потихоньку, слусаем... А там под стеклом кожаное пальто висит. Ну, эта женщина, солидная такая, стояла рядом... как заорет: "Это он такой больсой был!" Да как брякнется! - Петька долго один смеется, вспомнив, как брякнулась солидная тетя. - Она на каблучках, а хотела подойти поближе - поглядеть пальто, а запуталась в этих стуках-то... Ну, мля, все за животики взялись... - А што за пальто-то? Какое пальто? - Пальто Чехова, писателя. Он в нем на Сахалин ездил. - Ссылали, что ль? - Да зачем! Сам ездил - посмотреть. От он тогда и простыл. Додуматься - в таком пальтисечке в Сибирь! Я ее спрасываю: "А от чего у него чахотка была?" - "Да, мол, от трудной жизни, от невзгод", - начала вилять. От трудной жизни... Ну-ка, протрясись в таком кожанчике через всю Сибирь... - Ну, она и была - трудная жизнь, раз ему тулуп взять не на што было. - Может, не знал человек, какие тут холода. Петька молчит, потому что забыл спросить тогда у женщины-экскурсовода: зимой ездил Чехов или летом? - Знаес, какой у него рост был? - У кого? - У Чехова. Метр восемьдесят семь! Это родных не удивило - знавали и повыше. Это тогда экскурсантов почему-то очень всех удивило, и Петька удивился со всеми вместе. И сейчас хотел удивить. - Ну а радикулит-то как? Полегчало? - Совсем почти не чую! Во, гляди: встал, нагнулся, выпрямился... - Петька встал, нагнулся, выпрямился. - А раньше, если нагнулся, то не разогнесся. - А говоришь, на гору чуть не на карачках заполз. - То - на гору! На гору мне пока тяжело. - Ну, пора и на боковую, - сказал тесть Петькин, сам тоже с трудом поднимаясь, - засиделся. - Завтра ставать рано. Пойдешь покосить со мной? Или отдохнуть охота с дороги? - Пойду! - с удовольствием откликнулся Петька. - Я наотдыхался. - Ему теперь - двойную норму ломать надо, - сказал сосед Петькин, дядя Родион, который тоже приходил послушать про теплые края. - Полторы тыщи по-старому за месяц - это... - А дорога! - воскликнула теща. - Да, кусаются они, курортики-то. Петьке неловко стало, что из-за его проклятого радикулита пришлось истратить больше двухсот рублей. - Виноват я теперь, если он ко мне извязался? - Кто тебя винит! - искренне сказал тесть. - Никто не винит. Хворь - она всегда дорого стоит. На том все и порешили. Только теща добавила: - Теперь уж берегись! А то ведь не берегетесь нисколь. Потные, не потные - лезете под машину на сырую землю спиной. Рази так можно! Возьми да постели куфайку хоть, руки-то не отсохнут. Зато здоровый будешь. Мужики закурили еще по одной. Дядя Родион ушел домой. Петька докурил папиросу, сидя за столом, аккуратно загасил окурок об край тарелки, бросил в угол и пошел в горницу - к жене Зое. Зоя уже постелила и лежала, отвернувшись к стене. Петька, одетый еще, хотел сперва поцеловать ее... Зоя накрылась одеялом с головой. Петька опешил: - Ты чего? - Ничего... Не лезь. Их же там много на пляже валялось - чего ты ко мне лезешь? - Да ты сто, Зой?! - Ни "сто"! Не лезь, и все. Мало тебе их там было? Петька даже осердился, хоть редко сердился. - Дура ты, дура!.. Кому я там нужен? Там без меня хватает - специально этим делом занимаются. Их со мной, сто ли, сравнис?.. Зоя рывком скинула одеяло, села. Она была злая. - Так какого ж ты черта весь вечер сидел только про их и говорил?! Ничего другого не нашлось рассказывать, только - бабы, бабы... Тут бабы, там голые бабы... - Но если их там много, чего я сделаю? - Ты лечиться поехал, а не глаза пялить на баб! Очки ему даже посоветовали купить... Страмец. Весь вечер со стыда сидела сгорала. - Дак взяла бы и подсказала! Я ж думал, как повеселей. Не суми зря-то. Зря сумис-то, - Сумис, сумис... Сюсюкалка чертова! - Ну, отойди, отойди маленько, - миролюбиво сказал Петька. - Я пока на крыльце посижу, покурю, - в душе он согласился с женой: в самом деле, распустил язык, не нашел, о чем поговорить. Да еще и приврал - с ресторанами-то: за весь месяц в ресторане-то был всего два раза. И один раз там пели "Очи черные". И танцевали. - Я покурю пойду. - Иди куда хочешь. Петька вышел на крыльцо, сел на приступку. Нечаянная ссора с женой не расстроила - она такая, Зоя: вспыхнет, как порох, и тут же отойдет. Да и не за что зло-то копить, что она, не понимает, что ли. Ночь... Чуть лопочут листвой березки в ограде, чуть поскрипывает ставня... И наплывает от сараев, где коровы, куры, телок, живым теплым духом. И мерно каплет из рукомойника в таз... Вспомнились те ночи - далекие, где тихо шумит огромное море и очень тепло. И Петька усмехнулся, подумал: сколь велика земля! Пальмы растут на свете; люди пляшут, смеются; большие белые дома - чего только нет! Ночь. Поскрипывает и поскрипывает ставенка - все время она так поскрипывает. Шелестят листвой березки. То замолчат - тихо, а то вдруг залопочут-залопочут, неразборчиво, торопливо... Опять замолчат. Знакомо все, и почему-то волнует. Петьке хорошо.